Золотой цветок – одолень - Владилен Иванович Машковцев

– Я Ермошка.

– Ты боярский сын? Из какого рода?

– Не, я Ермошка. Мы казаки.

– Ты дончак? Я знаю вашего атамана – Наума Васильева…

– Не, мы с Яика. У нас атаманит Меркульев.

– Мне знаком и Меркульев.

– Меркульева все знают.

– А ты ведаешь, отрок, кого ты спас от смерти?

– Тебя, болярин.

– Чем же тебя одарить?

– Ничаво не возьму с тебя.

– Почему? – удивился государь.

– А ты нищемощный, болярин. У тебя стражи нет.

– Может, я заплутал в лесу. Может, я зело богат и знатен… Вот выберусь домой, облагодетельствую милостями.

– Коли ты богат, болярин, купи у меня клок из бороды Исуса. Уступлю за три золотых.

– У тебя есть волосы из бороды Христа?

– А то как же, болярин. Глянь: черные, кудрявистые. Наипоследний пук! Без обману. Вот тебе истинный крест!

– Но у меня нет при себе и копейки, отрок.

– Отдашь опосля. Но с набежавшими резами: семь ефимков.

– Клянусь, что отдам!

– Не забудь. Передай через Меркульева. Мол, вот мой должок Ермошке Марьину – девять золотых. Можно передать и двенадцать.

– Передам, я сдержу свое слово, Ермолай. Но как я выберусь? Мой конь убежал…

– Не боись. Слышь, твоя кобыла ржет, переговаривается с моим Чалым. Не уйдет она. Я заарканю ее и приведу, болярин. Не кручинься. Ты лучше подмогни мне освежевать зверя. Хороша шкура!

Ермошка ободрал медведицу и бросил шкуру:

– Дарю на свадьбу тебе, болярин!

– А у меня и взаправду скоро свадьба.

– Как невесту зовут? – спросил Ермошка.

– Дуней. Евдокия Лукьяновна Стрешнева. – И вздохнул. – Не везет мне, Ермолай, на невест.

– Почему?

– Пятый раз сватаюсь. Пригляделась одна – оказалась больной. К датской принцессе неудачно кланялся. Лонись затевали сватовство к сестре шведского короля. Не состоялось. Женился на Долгорукой – она умерла.

– Так ты знатный, болярин?

– Я царь, Ермолай.

– Так я тебе и поверю! Не бреши, болярин!

– За пук Христовых волос спасибо. Приходи завтра, Ермолай, я тебе покажу срачицу Христову. Шаховы послы Руслан-бек и Булат-бек поднесли святыню, похищенную в Грузии, отцу моему, патриарху – государю Филарету. Дружбу с нами затевает шах.

…Но Ермошке не удалось больше встретиться с царем. На другой день бояре затеяли свару при обсуждении порядка царской свадьбы. Иван Васильевич Голицын место возле царя требовал в застолье:

– Неможно мне быть меньше Шуйского и Трубецкого! Не приду я тогда на свадьбу.

И не пришел! И схватили его, в Пермь сослали. А все поместья и вотчины отобрали, окромя одного села в Арзамасе. Расправились как с бунтовщиком.

Однако подарки богатые царь для Ермошки передал: цепь золотую и кошель с цесарскими ефимками.

Цветь сороковая

Мокро на Мокея – жди лета еще мокрее. Утопал в грязи Яицкий городок. Дождь лил беспрерывно третьи сутки. В самый раз сеять овсы. Вырастет овес, аки князь, ежли бросишь в грязь. Матвей Москвин подсел на лавку поближе к свету. Он чистил и смазывал пистоль, менял слежавшийся порох в берендейках. А сам косил глазом в заморское зеркало, подкручивал шляхетские усики, любовался собой. Еще вчера решил писарь раскрыть свою тайну перед сыном Миколкой, но не знал, с чего начать разговор. В сыне Матвей не сомневался. Да, пойдет за мной в огонь и воду. Послушание паче поста и молитвы. Исполнительным, старательным и послушным рос Миколка. На Магнит-горе прошлой осенью отличился с Ермошкой, когда отроки руду таскали к лодкам. В набег на Урочище ходил с казаками. Осетров берет на багренье не хуже Телегина. В кулачном бою крепок. В конных и сабельных состязаниях ловок, силен, хотя не может еще пробить наскрозь пикой тушу быка. Добрым молодцем сын растет. Беда у него одна: якшается с Веркой Собакиной. Девонька она красивая, налитая, соблазнительная. Да глаза зыбкие – не будет верной женой. И позорно родниться с таким домом. Не бедностью дом тот зазорен – худой славой. Что он увидел в этой Верке? Какие юницы кругом цветут! Но Миколка не замечает сестер Смеющевых – Снежанку и Устю, не обращает внимания на Нийну Левичеву, Злату Блинову. Одна у него любовь… А Верка Собакина бегает часто в последнее время в самую мерзкую избу – к Зоиде Поганкиной. Говорят, будто девки и парни там пьют хмельное, разболокаются догола, безобразничают.

Матвей осторожно сыпнул в ствол синего пороху, забил пулю. Вспомнил о Меркульеве:

– Провел я вокруг пальца атамана! Как они там в Москве? Передал ли отец Лаврентий иконку с тайником, и дошло ли мое донесение? Интересно, кого направит ко мне дьяк сыскного приказа Артамонов? Платона Грибова он умышленно бросил на растерзание, дабы отвлечь внимание от меня. А может, меня проверял? Сие одному богу известно. Возможно, у дьяка есть еще дозорщик, который наблюдает за мной… Однако в такое трудно поверить. Скорее всего здесь я один! И одному мне известно, где схоронена утайная казна войска. За такие заслуги государь может сделать меня воеводой Яика! Пора узнать об этом и сыну моему – Миколе. Он, должно, сразу резко переменится. Бросит Верку Собакину.

Писарь ждал, когда придет сын. Жена убежала куда-то. По улице проехал на быках Устин Усатый, вез руду в селитроварню. Гуси вразвалку через дорогу перешли. Пятнистая огромная свинья легла в лужу. А это кто там качается чучелом?

Матвей протер рукавом рубахи вспотевшее стекло окна. Он увидел знахарку Евдокию, которая увязала в грязи, нелепо размахивала руками, дабы не упасть. Вот засосало у старухи глиной один чебот, нога выдернулась из обувки. Колдунья ступила босо в жижу, наклонилась, но ее чуть не опрокинуло резким порывом ветра.

– Ха-ха-ха! – заливался до слез смехом Матвей Москвин. – Ну, куда прется ведьма? Зачем идет в такую памороку? Ей-богу, она хлюпает к нам… Что ей надо? Не сидится дома в тепле дуре старой.

Писарь похохатывал, но его стало тревожить вдруг что-то непонятное. Где-то в глубине души шевельнулся страх.

«Ведьма идет с вороной! – понял наконец Матвей. – Кума прилетела! Господи, откуда же она? Меркульев и Хорунжий с казаками сейчас в Москве. Вестовые соколы у них изъяты. Ворону тоже, говорят, собакам бросили еще в Астрахани. И с Москвы до Яика не может долететь глупая ворона. Значит, посольство возвращается. Наверно, Меркульев уже в Астрахани опять. Готовят корабли к походу домой. Но до Яицкого городка путь далекий. Еще почти месяц ползти им. При везении – недели две. Раньше не появятся. Откуда же прилетела ворона?»

Матвей распахнул дверь с поклоном, гостеприимно:

– Здравствуй, Евдокия! Добро пожаловать! Заходи, у печки погрейся, обсохни. Чеботы не снимай. Не беспокойся, баба вымоет пол.

Старуха сняла чеботы в сенях, прошла босой. Она присела на треножник к шестку русской печи, протянула руки к огню. Ворона порхнула с ее плеча на матку полатей.

– Вота… Кума явилась, – проскрипела Евдокия.

– Здравствуй, Кума! – шутливо и ласково глянул на ворону Матвей.

– Здравствуй! – хрипло ответила птица.

Писарь внимательно наблюдал за движением клюва, а ухо навострял на знахарку. Одному Матвею и еще Дуне Меркульевой было известно, что бабка владеет искусством чревовещания. Ведьма умеет говорить разными голосами, не двигая ртом, не